Inspirational summer

Как ни радуешься отпуску, почивать на цветочном ложе баловнем пригожим долго нельзя. Знаю точно по собственному опыту: дай себе волю, и в голове образуются опилки, и длинные слова начинают только огорчать. Поэтому берешься за новую статью или пособие, и, вы знаете, это как-то упорядочивает каникулярные деньки. И радости лета вкушаешь с бОльшим удовольствием, потому что они становятся наградой за усердие.

На это творение меня вдохновил кулинарный словарь Похлебкина. Я искала в нем брынзу (он, кстати, советует запекать ее тонкими пластами в духовке – объедение!), но закрыть такую книгу сразу не получается. Он так вкусно пишет! Почитав про невероятные сборные торты, я и вспомнила свой любимый летний десерт. 

Для тех, кого может отпугнуть в названии слово “словарь”, поясню, что Похлебкин – настоящий сказочник, а не занудный толкователь терминов из области кулинарии. Он описывает оригинальные идеи и способы приготовления, не идущие ни в какое сравнение с примитивными рецептами, которые тиражируются в сети. Я делала по его рекомендациям вергуны – украинский хворост, плэчинту – молдавский пирог и что-то еще. Вкус всегда отменный! Проблема лишь в том, чтобы не отвлечься на другое, когда готовишь. Ведь рядом с плэчинтой автор поместил рассказ о пляцеках (польских пирожных), о плум-пудинге, который делают в Англии на Рождество. Том самом, что воодушевил Агату Кристи написать “The Adventure of the Christmas Pudding”.

Если Похлебкин для вас новое имя, советую о нем почитать – совершенно невообразимая судьба. И, конечно, рекомендую его книги. У них обыденные названия, но мы же помним: гремит лишь то, что пусто изнутри. 

Желаю всем летних удовольствий, много и разных! Встретимся поговорить о том, кто что пробовал и читал?

PS. Из беллетристики прочла книгу пьес Эмиля Брагинского “Игра воображения”. Унеслась в прошлое, столь живы в памяти реалии, запечатленные острым  пером автора...

  

Прогулки, чтенье, сон глубокий

Обе прочитанные параллельно книги к беллетристике не относятся: “Чосер” Питера Акройда и Словарь крылатых выражений Пушкина.

Словарь меня потряс. Казалось бы, нечего удивляться, Пушкин безбрежен, как Шекспир и мирозданье. Но меня поразили две вещи: общеизвестные изречения, которые, оказывается, сотворены его пером, и неизвестные, пропущенные (упущенные!) ранее. Все, например, знают “разбитое корыто”, “народ безмолвствует”, “пир во время чумы” и даже могут назвать источник. А расхожие “ловите миг удачи”, “весна, весна, пора любви”, или, скажем, “сердцу станет веселей” воспринимаются уже как фольклор и автору-Пушкину больше не принадлежат.

Я, конечно, не пушкинист, но читала его немало. А нечитанного оказалось еще больше. Послушайте, какая животрепещущая фраза, совершенно про сегодняшний день: Что нужно Лондону, то рано для Москвы!

А в этих строках в глаза бросились звучная рифма и знакомое имя собственное:

Ночной зефир

Струит эфир.

Шумит,

Бежит

Гвадалквивир.

На берегах Гвадалквивира стоит исполненная страсти Севилья. Мне стоило трудов запомнить это название реки, а пушкинский гений играючи вплел его в поэтическую  строфу. Читала словарь с наслаждением, и поняла, что к Пушкину нужно припадать вновь и вновь, как к прохладному арыку в знойный день. Кстати, название сей публикации подсказано Пушкиным, недаром “Евгений Онегин” называют энциклопедией русской жизни!

Биография Чосера в изложении Питера Акройда оказалась увлекательнейшим чтением. Автор искусно воссоздает силуэт средневекового Лондона. Помните, как Зюскинд в “Парфюмере”? Несколько мелочей, и возникает ощущение сопричастности, ты оказываешься рядом с героями. При этом Акройд, великолепный знаток истории Лондона, написавший его фундаментальную биографию, не перегружает текст подробностями. Он использует их выверенное число, только самое значимое и интересное. Оказывается, в Лондоне XIV века церквей и трактиров было почти поровну – 99 и 95. Стало понятно, откуда у Ленгленда (современника Чосера) возник образ Чревоугодия – пьяного ремесленника, который шел в церковь, а попал в кабак. Видимо, он просто промахнулся, при практически равном их количестве!

Книга дала ответ на давно задаваемый мною вопрос: каким образом обошла Чосера Черная смерть? Как чума, названная так из-за черных нарывов на теле жертвы, пощадила ребенка? Эпидемия 1348-1349 выкосила тридцать процентов населения Англии, и больше всех пострадал Лондон. Как выяснилось, мальчика не было в городе – обстоятельства, а, возможно, судьба. В 1347 году отец, будучи помощником королевского мажордома, был послан с семьей в Саутгемптон по служебным делам. Вернувшись домой в начале 1350-го, семейство нашло Лондон значительно опустевшим, однако к ним эпидемия оказалась благосклонной: они получили в наследство имущество родственников, которых не минула Черная смерть.

С впечатлением, которое произвела на Чосера страшная болезнь, Акройд связывает его увлеченность чтением. Реальность после перенесенного ощущалась как мир зыбкий и чреватый опасностями, “к книгам же он обращался как к иной, устойчивой реальности в неустойчивом мире”. Он замечательно пишет о чтении в “Храме Славы”:

Лишь только, подведя итог,

Ты свой дневной закончишь труд,

Не развлечения зовут

Тебя тогда и не покой, -

Нет, возвратясь к себе домой,

Глух ко всему, садишься ты

Читать до полуслепоты.

Процесс чтения Чосер сравнивал с собиранием ромашек на лугу. Прочитанное, “подвергшись алхимии его пера, начинало играть новыми красками”. Книги в то время ценились так высоко, что в библиотеках к полкам прикреплялись цепями, а для чтения их давали под существенный залог. Сам Чосер владел шестьюдесятью книгами, что означало тогда жить в богатстве и роскоши. Но для него книги были гораздо большим:

Владея книгами, ты памятью владеешь,

Имея к ней ключи.

В книге Акройда собраны все существующие факты о его жизни и творчестве. Однако есть несколько лет, сведений о которых мы не имеем, так же, как “скрыты от нас и несколько лет жизни молодого Шекспира”, – напоминание биографам, что не все в человеке доступно пониманию. Поэтому книга оставляет пустые страницы, будоража воображение.

Что бы почитать дальше? Хочу найти книги Акройда о Томасе Море, Тернере и, конечно, о Венеции. Почему-то в списке ожидания вновь нет беллетристики. Посоветуете?

Ode to Indolence

Here we are at last! Frankly, the vacation hasn’t started yet, but I’m through with exams, diplomas and annual reports. It feels great; you’d like to hop on one foot! You’re free to savour your first cup of coffee at midday or early in the morning – as you wish. You can forget alarm clocks, packed schedules, keeping late hours. You can sort out your books and papers – here come waste files! You have enough time to update your site and concentrate on research.

But these pleasures can wait, right now no nothing. Dolce far niente! Smell the flowers, relax, look at the full moon. Turn a routine dinner into a feast, make something incredibly delicious, and try an improbable recipe. You ARE free!

And no more urgent readings or tedious correcting students’ papers – good bye till September! Hard to believe but you’re free to read whatever you choose, several books at a time, the way you like. Shall I tell you what books have piled up on the bedside table? No, not now. You will allow me the pleasure of being inconsistent, won’t you? And the vacation hasn’t started yet, blissful days are still to come!

P.S. By the way, do you recognize literary allusions?

Легкое перо

Франсуаза Саган покорила меня давно и сразу. Еще на первом курсе получила в подарок ее книгу, где в оглавлении стояли “Здравствуй, грусть”, “Смутная улыбка”, “Любите ли вы Брамса?” и “Немного солнца в холодной воде”. В такой последовательности я прочла эти романы и была очарована ее удивительно легким пером. Тогда я не знала фразы Хемингуэя “Его талант был естественным, как узор из пыльцы на крыльях бабочки”, потому что еще не читала “Праздник, который всегда с тобой”. Хемингуэй сказал так о Фрэнсисе Скотте Фицджеральде, и эти слова в полной мере характеризуют писательскую манеру Саган. Ее книги относятся к тому редкому сорту, когда жадно глотаешь страницу за страницей, и одновременно стараешься растянуть чтение, потому что так не хочется расставаться с героями! 

“В туманном зеркале” автор пробует вариации своей вечной темы: взаимоотношения мужчины и женщины и возникающий любовный треугольник. Франсуа и Сибилла – прелестная пара по-настоящему близких людей, объединенных творчеством, пристрастием к литературе, склонностью к романтике и стремлением к тому, “с чем, похоже, окончательно расправится наш мучительный и измученный век, над чем он бился и чего не добивался”, называющегося затасканным словом “счастье”. Их роднит и то, что в наше время превращается в анахронизм – пылкая влюбленность, сохраняющаяся на протяжении десяти лет.

Читать о Франсуа особенно интересно, как обо всех мужских героях Франсуазы Саган. За ними наблюдаешь как за разновидностью редкостных птиц, с удивлением обнаруживая их причудливое оперение и неведомые повадки. Женщины в ее романах непостижимым образом понятнее и ближе. Может, мы, леди, все похожи, независимо от национальности и цвета кожи?

Еще увлекательнее открывать на страницах романа Париж, который помимо облика, обладает собственным характером. Город становится у Саган полноправным героем, как Дублин у Джойса или Нью-Йорк у О.Генри. Вместе с героями мы оказываемся в Гранд-Опера, на вокзале, на площади Согласия, в ресторане “Джокер”, и в крошечном домике, спрятавшемся за выходящим на улицу зданием на бульваре Монпарнас, где живут Сибилла и Франсуа. Где поют птицы и сохранился общипанный лужок. Читатель влюбляется в город, потому что видит его любящими глазами автора: “Поседевший Париж летом вновь забывал о возрасте и наслаждался свободой, роскошью, безмятежностью, не обращая внимания на кочующие толпы туристов. Как великолепен он был, как многозначителен с восклицательными знаками своих башен, скобками бульваров, тире и дефисами зеленых шпалер и плавной, медлительной, гибкой запятой Сены…”

Легкий стиль повествования затушевывает отсутствие серьезного конфликта. Этот роман венчает творчество Саган, но вряд ли в этом стоит искать причину недостатка глубины, которая отличала ее раннюю прозу. Как бы то ни было, имя Саган на обложке для меня автоматически означает предвкушение удовольствия.

Делясь впечатлениями о прочитанном, я традиционно приглашаю рассказать о своих, хотя иногда мне кажется, что читатели вымерли как класс. И это тот случай, когда я была бы рада ошибаться...

unanswered love

Вы были когда-нибудь безответно влюблены? Когда без этого человека ничто на свете тебе не интересно. Увлекательное событие, праздник, которого ждешь, без него теряет смысл, все становится безрадостным и ненужным. С мыслями о нем встаешь и засыпаешь, и что бы ни происходило, чудодейственным образом имеет к нему отношение. You are always on my mind!

Пастернаковский “Марбург” пронзил меня когда-то как молния. Это была история о невероятной неразделенной любви, рассказанная отвергнутым мужчиной. Почти мальчиком, ему было тогда 22 года.
Борис Пастернак приехал в Марбургский университет на летний семестр. Он уже писал стихи, но не относился к поэзии серьезно, потому что хотел изучать философию. Здесь, в Марбурге, в ясный майский день произошло объяснение с девушкой, которую он любил пять лет. Она его отвергла. Так возник этот завораживающий шедевр.

Марбург

Я вздpaгивaл. Я зaгopaлся и гaс.

Я тpясся. Я сдeлaл сeйчaс пpeдлoжeньe, -

Нo пoзднo, я сдpeйфил, и вoт мнe - oткaз.

Кaк жaль ee слeз! Я святoгo блaжeннeй!

Я вышeл нa плoщaдь. Я мoг быть сoчтeн

Втopичнo poдившимся. Кaждaя мaлoсть

Жилa и, нe стaвя мeня ни вo чтo,

В пpoщaльнoм знaчeньи свoeм пoдымaлaсь.

Плитняк paскaлялся, и улицы лoб

Был смугл, и нa нeбo глядeл испoдлoбья

Булыжник, и вeтep, кaк лoдoчник, гpeб

Пo липaм. И всe этo были пoдoбья.

Нo, кaк бы тo ни былo, я избeгaл

Иx взглядoв. Я нe зaмeчaл иx пpивeтствий.

Я знaть ничeгo нe xoтeл из бoгaтств.

Я вoн выpывaлся, чтoб нe paзpeвeться.

Инстинкт пpиpoждeнный, стapик-пoдxaлим,

Был нeвынoсим мнe. Oн кpaлся бoк o бoк

И думaл: "Рeбячья зaзнoбa. Зa ним,

К нeсчaстью, пpидeтся пpисмaтpивaть в oбa".

"Шaгни, и eщe paз",- твepдил мнe инстинкт,

И вeл мeня мудpo, кaк стapый сxoлaстик,

чpeз дeвствeнный, нeпpoxoдимый тpoстник,

Нaгpeтыx дepeвьeв, сиpeни и стpaсти.

"Нaучишься шaгoм, a пoслe xoть в бeг",-

Твepдил oн, и нoвoe сoлнцe с зeнитa

Смoтpeлo, кaк сызнoвa учaт xoдьбe

Тузeмцa плaнeты нa нoвoй плaнидe.

Oдниx этo всe oслeплялo. Дpугим -

Тoй тьмoю кaзaлoсь, чтo глaз xoть выкoли.

Кoпaлись цыплятa в кустax гeopгин,

Свepчки и стpeкoзы, кaк чaсики, тикaли.

Плылa чepeпицa, и пoлдeнь смoтpeл,

Нe смapгивaя, нa кpoвли. A в Мapбуpге

Ктo, гpoмкo свищa, мaстepил сaмoстpeл,

Ктo мoлчa гoтoвился к тpoицкoй яpмapкe.

Жeлтeл, oблaкa пoжиpaя, пeсoк.

Пpeдгpoзьe игpaлo бpoвями кустapникa.

И нeбo спeкaлoсь, упaв нa кусoк

Кpoвooстaнaвливaющeй apники.

В тoт дeнь всю тeбя, oт гpeбeнoк дo нoг,

Кaк тpaгик в пpoвинции дpaму шeкспиpoву,

Нoсил я с сoбoю и знaл нaзубoк

Шaтaлся пo гopoду и peпeтиpoвaл.

Кoгдa я упaл пpeд тoбoй, oxвaтив

Тумaн этoт, лeд этoт, эту пoвepxнoсть

(Кaк ты xopoшa!) - этoт виxpь дуxoты…

O чeм ты!! Oпoмнись! Пpoпaлo. Oтвepгнут.

Тут жил Мapтин Лютep. Тaм - бpaтья Гpимм.

Кoгтистыe кpыши. Дepeвья. Нaдгpoбья.

И всe этo пoмнит и тянeтся к ним.

Всe - живo. И всe этo тoжe - пoдoбья.

Нeт, я нe пoйду тудa зaвтpa. Oткaз -

Пoлнee пpoщaнья. Всe яснo. Мы квиты.

Вoкзaльнaя сутoлoкa нe пpo нaс.

Чтo будeт сo мнoю, стapинныe плиты!!

Пoвсюду пopтплeды paзлoжит тумaн,

И в oбe oкoнницы встaвят пo мeсяцу.

Тoскa пaссaжиpкoй скoльзнeт пo тoмaм

И с книжкoю нa oттoмaнкe пoмeстится.

Чeгo жe я тpушу! Вeдь я, кaк гpaммaтику,

Бeссoнницу знaю. У нaс с нeй сoюз.

Зaчeм жe я, слoвнo пpиxoдa лунaтикa,

Явлeния мыслeй пpивычныx бoюсь!

Вeдь нoчи игpaть сaдятся в шaxмaты

Сo мнoй нa луннoм пapкeтнoм пoлу,

Aкaциeй пaxнeт, и oкнa paспaxнуты,

И стpaсть, кaк свидeтeль, сeдeeт в углу.

И тoпoль - кopoль. Я игpaю с бeссoнницeй.

И фepзь - сoлoвeй. Я тянусь к сoлoвью.

И нoчь пoбeждaeт, фигуpы стopoнятся,

Я бeлoe утpo в лицo узнaю.

Эти стихи поражают способностью Любить и Творить… Отказ Иды выйти за него замуж тогда стали переломным моментом в биографии Пастернака. Он распрощался с философией, и до конца жизни вспоминал Марбург, который сделал из него поэта.

Вера в зеленый огонек

Только вчера “Великий Гэтсби” открыл Каннский фестиваль, только сегодня вышел в российский и британский прокат, а журналисты и критики уже успели навесить ярлыки, окрестив фильм гламурной экранизацией Фицджеральда, “самой громкой киносенсацией надвигающегося уикенда” и т.п.

Постараюсь обойтись без ярлыков и вербализовать свои многообразные и сугубо личные впечатления. Первое и самое главное – респект режиссеру за бережное отношение к оригиналу. Он точно следует за текстом, сохранив основной сюжет, многие детали (например, любовь Дейзи к орхидеям), и даже вплетая авторские строки в визуальный ряд. Поясню, что в книге Фицджеральда история рассказывается одним из героев, Ником Кэррэуэем. Как и в романе, здесь он становится свидетелем разворачивающейся драмы, и, видимо, для того, чтобы сохранить повествование от первого лица, Баз Лурман делает Ника автором романа. Напомню, что в книге упоминается о том, что в колледже у Ника “обнаружились литературные способности”, что служит оправданием режиссеру за некоторую вольность.

Неплохо исполняет роль Гэтсби Леонардо ДиКаприо. В сцене первой встречи он вместе в Ником ждет Дейзи к чаю. Замирая от волнения, он ждет не просто возлюбленную, он ждет Мечту, “светлую, как серебро, благополучную, гордую и бесконечно далекую”, как пишет о Дейзи Фицджеральд. ДиКаприо играет человека, одержимого мечтой, который уверовал, что в одну реку можно войти дважды. Кстати, слоганом фильма выбрана цитата “Can’t repeat the past? – Of course, you can!"

Роскошные вечеринки Гэтсби режиссер сделал с подлинно голливудским размахом. В тексте  романа есть примечание об армиях поставщиков, но упомянутые в книге пять корзин апельсинов и лимонов и восемь уборщиков говорят о куда более скромных масштабах празднеств. Тем не менее, в 20-е годы “Америка затевала самый грандиозный, самый шумный карнавал за всю свою историю” (Фицджеральд), и в фильме превосходно воссоздана атмосфера тех лет. Саксофонист на балконе в одном из эпизодов напоминает зрителям, что история происходит в бурный век джаза.

Там есть одна примечательная, очень симпатичная мне деталь, которая обозначает время действия. Вместе с новенькими учебниками по экономике капиталовложений у Ника на столе промелькнула обложка “Улисса”, культового романа, увидевшего свет в том самом 1922. И если уж у кого-то тогда обнаружились литературные способности, развивать их нужно было, зачитываясь именно Джойсом.

После премьеры к Базу Лурману подошла немолодая дама и сказала, что хотела посмотреть, что он сделал с романом ее дедушки. Тот похолодел, поняв, что перед ним внучка Фицджеральда. По ее выражению, дед немало пережил после выхода книги (рецензии были резко отрицательными – примечание автора блога), однако, он был бы горд увидеть удачную экранизацию от первого лица.

Драматическая история Гэтсби в книге, на мой взгляд, намного глубже и многограннее, нежели в фильме, где доминирует линия любви. Очевидно, на экранизацию классики современную аудиторию приходится созывать именно таким образом. Но фильм, безусловно, стоит увидеть, и не только поклонникам Леонардо ДиКаприо.

Все кончено, все начато, айда в кино!