К юбилею Иосифа Бродского канал
Культура показал цикл «Бродский. Возвращение»*, и я вновь припадала к экрану,
как изголодавшийся к горбушке хлеба. Его негромкий с картавинкой голос меня
буквально гипнотизирует. Голос, диалог с Рейном, который подхватывает
цитируемые стихи, и они начинают читать дуэтом, совершенно нестандартные рассуждения
негласно приглашают в единомышленники. И ты гуляешь вместе с ними по набережным
Венеции, завороженный ее зимней красотой, вслушиваясь в размышления поэта.
Дата круглая, и по всей стране
сейчас проходят театральные вечера и выставки в библиотеках, концерты его
любимой музыки и выставка «Небытие на свету» в Петербурге, моноспектакли по
стихам Бродского в Москве… Но для того, чтобы читать его стихи, не нужен
информационный повод.
Зову вчитаться в «Венецианские строфы». Это не те стихи, что запоминаются сами собой. Но образный ряд заставит следовать за собой, вслушиваться, пробовать вслух, пытаться осознать. Так от хрустнувшей ветки ежатся куропатки и ангелы – от греха. Одним сравнением он способен сразить наповал: Как непарная обувь с ноги Творца.
Венецианские строфы
I
Смятое за ночь
облако расправляет мучнистый парус.
От пощёчины булочника матовая щека
приобретает румянец, и вспыхивает стеклярус
в лавке ростовщика.
Мусорщики плывут. Как прутьями по ограде
школьники на бегу, утренние лучи
перебирают колонны, аркады, пряди
водорослей, кирпичи.
II
Долго светает. Голый,
холодный мрамор
бёдер новой Сусанны сопровождаем при
погружении под воду стрекотом кинокамер
новых старцев. Два-три
грузных голубя, снявшихся с капители,
на лету превращаются в чаек: таков налог
на полёт над водой, либо — поклёп постели,
сонный, на потолок.
III
Сырость вползает
в спальню, сводя лопатки
спящей красавицы, что ко всему глуха.
Так от хрустнувшей ветки ёжатся куропатки,
и ангелы — от греха.
Чуткую бязь в окне колеблют вдох и выдох.
Пена бледного шёлка захлёстывает, легка,
стулья и зеркало — местный стеклянный выход
вещи из тупика.
IV
Свет разжимает ваш
глаз, как раковину; ушную
раковину заполняет дребезг колоколов.
То бредут к водопою глотнуть речную
рябь стада куполов.
Из распахнутых ставней в ноздри вам бьёт цикорий,
крепкий кофе, скомканное тряпьё.
И макает в горло дракона златой Егорий,
как в чернила, копьё.
V
День. Невесомая масса
взятой в квадрат лазури,
оставляя весь мир — всю синеву! — в тылу,
припадает к стеклу всей грудью, как к амбразуре,
и сдаётся стеклу.
Кучерявая свора тщится настигнуть вора
в разгоревшейся шапке, норд-ост суля.
Город выглядит как толчея фарфора
и битого хрусталя.
VI
Шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки,
как непарная обувь с ноги Творца,
ревностно топчут шпили, пилястры, арки,
выраженье лица.
Всё помножено на два, кроме судьбы и кроме
самоей Н2О. Но, как всякое в мире «за»,
в меньшинстве оставляет её и кровли
праздная бирюза.
VII
Так выходят
из вод, ошеломляя гладью
кожи бугристой берег, с цветком в руке,
забывая про платье, предоставляя платью
всплескивать вдалеке.
Так обдают вас брызгами. Те, кто бессмертен, пахнут
водорослями, отличаясь от вообще людей,
голубей отрывая от сумасшедших шахмат
на торцах площадей.
VIII
Я пишу эти
строки, сидя на белом стуле
под открытым небом, зимой, в одном
пиджаке, поддав, раздвигая скулы
фразами на родном.
Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней
мелких бликов тусклый зрачок казня
за стремленье запомнить пейзаж, способный
обойтись без меня.
1982
Финал обрушивает сознание! Зрачок, который стремится запомнить пейзаж, понятен каждому, кто видит, а не только смотрит. Бродский считал, что в Венеции каждую минуту получаешь порцию прекрасного, и лучше ему остаться на сетчатке, а не на пленке. А как это: Пейзаж, способный обойтись без меня? И какими строками Бродского хотите поделиться вы?
