Июнь – самый непостижимый месяц лета. Лекции и занятия продолжаются вплоть до 10-го, потом без пауз сессия – зачеты, консультации, экзамены, и то, что отнимает больше всего сил – защиты дипломов. В этот период работа продолжается в режиме non-stop: вычитываешь, правишь, отправляешь & again in this mode, пока не вычистишь доклады и презентации до буковки. Когда, наконец, после аврала все заканчивается, возникает то самое странное ощущение, словно мчался на полной скорости, и вдруг резко на тормоз: Стоп! И в «отпускное» состояние входишь не сразу, постепенно, как в прохладное море.
Сегодня, пожалуй, первый день, когда я осознала прелести лета. Всемирный потоп несколько раз сменялся солнцем, общая серая небесная гамма прерывалась ярко-синими заплатками, и душевный настрой вторил природе.
В дождь нестерпимо захотелось почитать Чехова. Открыв книгу, пробежала содержание, собралась было выбирать по гендерному признаку – “Княгиня”, “Бабы”, “Рассказ госпожи NN”, но не вышло! Чеховский магнетизм оказался непреодолим. За рассказом “Жена” открыла “Спать хочется” и была убаюкана тринадцатилетней нянькой Варькой, потом прочла о нелепом, на первый взгляд, “Пари”, обнажающим смыслы бытия. “После театра” вместе с героиней “находила, что все хорошо, великолепно, а радость говорила, что это еще не все, что немного погодя будет еще лучше” и вместе с ней, Надей Зелениной, “страстно захотелось сада, темноты, чистого неба, звезд”, потому что отпуск только начинается!
Читала взахлеб, наслаждаясь как в детстве, без анализа, просто потому что написано здорово. Погрешу против правды, если скажу, что глаз филолога дремал. Он отмечал по ходу то простоту слога, то точность словесного портрета, то неожиданное сравнение, оживляющее описание обыденности, но не мешал упоению от чеховской прозы. А еще захотелось покопаться в записках Хемингуэя, поискать о его отношении к русским авторам, потому что мастерская лаконичность Чехова напомнила обманчиво безыскусный хемингуэевский стиль.
В дождь нестерпимо захотелось почитать Чехова. Открыв книгу, пробежала содержание, собралась было выбирать по гендерному признаку – “Княгиня”, “Бабы”, “Рассказ госпожи NN”, но не вышло! Чеховский магнетизм оказался непреодолим. За рассказом “Жена” открыла “Спать хочется” и была убаюкана тринадцатилетней нянькой Варькой, потом прочла о нелепом, на первый взгляд, “Пари”, обнажающим смыслы бытия. “После театра” вместе с героиней “находила, что все хорошо, великолепно, а радость говорила, что это еще не все, что немного погодя будет еще лучше” и вместе с ней, Надей Зелениной, “страстно захотелось сада, темноты, чистого неба, звезд”, потому что отпуск только начинается!
Читала взахлеб, наслаждаясь как в детстве, без анализа, просто потому что написано здорово. Погрешу против правды, если скажу, что глаз филолога дремал. Он отмечал по ходу то простоту слога, то точность словесного портрета, то неожиданное сравнение, оживляющее описание обыденности, но не мешал упоению от чеховской прозы. А еще захотелось покопаться в записках Хемингуэя, поискать о его отношении к русским авторам, потому что мастерская лаконичность Чехова напомнила обманчиво безыскусный хемингуэевский стиль.
А за окном вновь зарядил дождь, и книги манят, пахнет мокрой травой, и впереди почти целое лето!
