Прогулки, чтенье, сон глубокий

Обе прочитанные параллельно книги к беллетристике не относятся: “Чосер” Питера Акройда и Словарь крылатых выражений Пушкина.

Словарь меня потряс. Казалось бы, нечего удивляться, Пушкин безбрежен, как Шекспир и мирозданье. Но меня поразили две вещи: общеизвестные изречения, которые, оказывается, сотворены его пером, и неизвестные, пропущенные (упущенные!) ранее. Все, например, знают “разбитое корыто”, “народ безмолвствует”, “пир во время чумы” и даже могут назвать источник. А расхожие “ловите миг удачи”, “весна, весна, пора любви”, или, скажем, “сердцу станет веселей” воспринимаются уже как фольклор и автору-Пушкину больше не принадлежат.

Я, конечно, не пушкинист, но читала его немало. А нечитанного оказалось еще больше. Послушайте, какая животрепещущая фраза, совершенно про сегодняшний день: Что нужно Лондону, то рано для Москвы!

А в этих строках в глаза бросились звучная рифма и знакомое имя собственное:

Ночной зефир

Струит эфир.

Шумит,

Бежит

Гвадалквивир.

На берегах Гвадалквивира стоит исполненная страсти Севилья. Мне стоило трудов запомнить это название реки, а пушкинский гений играючи вплел его в поэтическую  строфу. Читала словарь с наслаждением, и поняла, что к Пушкину нужно припадать вновь и вновь, как к прохладному арыку в знойный день. Кстати, название сей публикации подсказано Пушкиным, недаром “Евгений Онегин” называют энциклопедией русской жизни!

Биография Чосера в изложении Питера Акройда оказалась увлекательнейшим чтением. Автор искусно воссоздает силуэт средневекового Лондона. Помните, как Зюскинд в “Парфюмере”? Несколько мелочей, и возникает ощущение сопричастности, ты оказываешься рядом с героями. При этом Акройд, великолепный знаток истории Лондона, написавший его фундаментальную биографию, не перегружает текст подробностями. Он использует их выверенное число, только самое значимое и интересное. Оказывается, в Лондоне XIV века церквей и трактиров было почти поровну – 99 и 95. Стало понятно, откуда у Ленгленда (современника Чосера) возник образ Чревоугодия – пьяного ремесленника, который шел в церковь, а попал в кабак. Видимо, он просто промахнулся, при практически равном их количестве!

Книга дала ответ на давно задаваемый мною вопрос: каким образом обошла Чосера Черная смерть? Как чума, названная так из-за черных нарывов на теле жертвы, пощадила ребенка? Эпидемия 1348-1349 выкосила тридцать процентов населения Англии, и больше всех пострадал Лондон. Как выяснилось, мальчика не было в городе – обстоятельства, а, возможно, судьба. В 1347 году отец, будучи помощником королевского мажордома, был послан с семьей в Саутгемптон по служебным делам. Вернувшись домой в начале 1350-го, семейство нашло Лондон значительно опустевшим, однако к ним эпидемия оказалась благосклонной: они получили в наследство имущество родственников, которых не минула Черная смерть.

С впечатлением, которое произвела на Чосера страшная болезнь, Акройд связывает его увлеченность чтением. Реальность после перенесенного ощущалась как мир зыбкий и чреватый опасностями, “к книгам же он обращался как к иной, устойчивой реальности в неустойчивом мире”. Он замечательно пишет о чтении в “Храме Славы”:

Лишь только, подведя итог,

Ты свой дневной закончишь труд,

Не развлечения зовут

Тебя тогда и не покой, -

Нет, возвратясь к себе домой,

Глух ко всему, садишься ты

Читать до полуслепоты.

Процесс чтения Чосер сравнивал с собиранием ромашек на лугу. Прочитанное, “подвергшись алхимии его пера, начинало играть новыми красками”. Книги в то время ценились так высоко, что в библиотеках к полкам прикреплялись цепями, а для чтения их давали под существенный залог. Сам Чосер владел шестьюдесятью книгами, что означало тогда жить в богатстве и роскоши. Но для него книги были гораздо большим:

Владея книгами, ты памятью владеешь,

Имея к ней ключи.

В книге Акройда собраны все существующие факты о его жизни и творчестве. Однако есть несколько лет, сведений о которых мы не имеем, так же, как “скрыты от нас и несколько лет жизни молодого Шекспира”, – напоминание биографам, что не все в человеке доступно пониманию. Поэтому книга оставляет пустые страницы, будоража воображение.

Что бы почитать дальше? Хочу найти книги Акройда о Томасе Море, Тернере и, конечно, о Венеции. Почему-то в списке ожидания вновь нет беллетристики. Посоветуете?

Ode to Indolence

Here we are at last! Frankly, the vacation hasn’t started yet, but I’m through with exams, diplomas and annual reports. It feels great; you’d like to hop on one foot! You’re free to savour your first cup of coffee at midday or early in the morning – as you wish. You can forget alarm clocks, packed schedules, keeping late hours. You can sort out your books and papers – here come waste files! You have enough time to update your site and concentrate on research.

But these pleasures can wait, right now no nothing. Dolce far niente! Smell the flowers, relax, look at the full moon. Turn a routine dinner into a feast, make something incredibly delicious, and try an improbable recipe. You ARE free!

And no more urgent readings or tedious correcting students’ papers – good bye till September! Hard to believe but you’re free to read whatever you choose, several books at a time, the way you like. Shall I tell you what books have piled up on the bedside table? No, not now. You will allow me the pleasure of being inconsistent, won’t you? And the vacation hasn’t started yet, blissful days are still to come!

P.S. By the way, do you recognize literary allusions?

Легкое перо

Франсуаза Саган покорила меня давно и сразу. Еще на первом курсе получила в подарок ее книгу, где в оглавлении стояли “Здравствуй, грусть”, “Смутная улыбка”, “Любите ли вы Брамса?” и “Немного солнца в холодной воде”. В такой последовательности я прочла эти романы и была очарована ее удивительно легким пером. Тогда я не знала фразы Хемингуэя “Его талант был естественным, как узор из пыльцы на крыльях бабочки”, потому что еще не читала “Праздник, который всегда с тобой”. Хемингуэй сказал так о Фрэнсисе Скотте Фицджеральде, и эти слова в полной мере характеризуют писательскую манеру Саган. Ее книги относятся к тому редкому сорту, когда жадно глотаешь страницу за страницей, и одновременно стараешься растянуть чтение, потому что так не хочется расставаться с героями! 

“В туманном зеркале” автор пробует вариации своей вечной темы: взаимоотношения мужчины и женщины и возникающий любовный треугольник. Франсуа и Сибилла – прелестная пара по-настоящему близких людей, объединенных творчеством, пристрастием к литературе, склонностью к романтике и стремлением к тому, “с чем, похоже, окончательно расправится наш мучительный и измученный век, над чем он бился и чего не добивался”, называющегося затасканным словом “счастье”. Их роднит и то, что в наше время превращается в анахронизм – пылкая влюбленность, сохраняющаяся на протяжении десяти лет.

Читать о Франсуа особенно интересно, как обо всех мужских героях Франсуазы Саган. За ними наблюдаешь как за разновидностью редкостных птиц, с удивлением обнаруживая их причудливое оперение и неведомые повадки. Женщины в ее романах непостижимым образом понятнее и ближе. Может, мы, леди, все похожи, независимо от национальности и цвета кожи?

Еще увлекательнее открывать на страницах романа Париж, который помимо облика, обладает собственным характером. Город становится у Саган полноправным героем, как Дублин у Джойса или Нью-Йорк у О.Генри. Вместе с героями мы оказываемся в Гранд-Опера, на вокзале, на площади Согласия, в ресторане “Джокер”, и в крошечном домике, спрятавшемся за выходящим на улицу зданием на бульваре Монпарнас, где живут Сибилла и Франсуа. Где поют птицы и сохранился общипанный лужок. Читатель влюбляется в город, потому что видит его любящими глазами автора: “Поседевший Париж летом вновь забывал о возрасте и наслаждался свободой, роскошью, безмятежностью, не обращая внимания на кочующие толпы туристов. Как великолепен он был, как многозначителен с восклицательными знаками своих башен, скобками бульваров, тире и дефисами зеленых шпалер и плавной, медлительной, гибкой запятой Сены…”

Легкий стиль повествования затушевывает отсутствие серьезного конфликта. Этот роман венчает творчество Саган, но вряд ли в этом стоит искать причину недостатка глубины, которая отличала ее раннюю прозу. Как бы то ни было, имя Саган на обложке для меня автоматически означает предвкушение удовольствия.

Делясь впечатлениями о прочитанном, я традиционно приглашаю рассказать о своих, хотя иногда мне кажется, что читатели вымерли как класс. И это тот случай, когда я была бы рада ошибаться...