Тексты улиц

Откуда берутся названия улиц, проспектов, площадей? Кто-то же их придумывает? Понятно, когда они соответствуют месту, его истории и лицам ее творившим. Как улица Муравьева-Амурского и Уссурийский бульвар в Хабаровске. А вот откуда здесь взялась Кавказская? Звучит с бухты-барахты!

click on the picture for a closer view

По обыкновению, мой глаз выхватывает в первую очередь буковки и слова, и только потом картинки. Увидев в Калининграде указатель на развилке: улица Грига, улица Гагарина, Литовский вал, подумала, что на востоке России такой перечень вряд ли увидишь. В нашем городе с десяток улиц, названия которых связаны с советской историей (Первомайская, Пионерская, Комсомольская, Красноармейская и т.п.), и всего одна названа именем композитора. Догадываетесь, каким?

Совсем другие названия и имена читаешь на вывесках и табличках за границей. Хорошо известные

и ничего тебе не говорящие. Но иногда на табличке поясняется история или род занятий человека, чье имя было удостоено стать названием улицы.

Так, недалеко от Вандомской площади в Париже есть улица Даниель Казанова. На вывеске читаешь: участница французского Сопротивления, погибла в концлагере в 1943 году.

Случаются названия вполне обычные, но локация выделяет их как нечто выдающееся. На площади Альфонсо Арагонского расположен вход в замок Отранто. Тот самый, давший название первому в истории литературы готическому роману. Ради этого замка, жуткую историю которого поведал Хорейс Уолпол, мы приехали на денек из Лечче. В средневековый форт с круглыми башнями попадаешь по подвесному мосту, перекинутому через ров с водой – все, как во времена крестовых походов, описанных в романе.

Бывают и другие, когда тексты улиц неразрывно сливаются с их обликом. Чинкве Терре* и centro storico Фьюджи воплощают само понятие Старый город. Таблички там встречаются соответствующие, порой в двух вариантах, в том числе, написанные от руки.

А в Венеции все, включая названия, сотворено небесным Создателем. В этом волшебном городе на воде с бесчисленными львами и мадоннами вдоль извилистых каналов тянутся линии набережных, именуемые звучным словом fondamenta.

И Чинкве Терре и Венеция входят в список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО. Кстати, в Италии чаще, чем в других странах, видишь таблички, обозначающие подобные объекты.

В этот список включены и трулли – уникальные жилища сказочного Альберобелло**. На стене одного трулло значилось имя Джузеппе Верди. А синьор на фото служит индикатором размера трулло:)

Порой запоминается даже не название, а то, как это выглядит. Как в Португалии, где таблички с обозначениями улиц выполнены в технике азулежу, в традиционной сине-белой гамме.

Как вы реагируете на тексты городского пространства? У меня отношение может варьироваться от нейтрального до восторга и резкого неприятия. Я, например, очень удивилась, увидев во Флоренции*** надпись Понте Веккьо. Как можно не узнать этот мост, раз уж вы сюда доехали?

Вид с понте Веккьо на галерею Уффици

В Роза Хутор названия показались какими-то радостными. В этом месте, по-моему, природный ландшафт и ландшафт лингвистический**** не спорят друг с другом.

 

И есть места, где знакомые названия отзываются в душе особым теплом.

А в ваших местах тексты улиц представляют интересное чтение? 

*Чинкве Терре: что, где, зачем, как
**Альберобелло: магия наяву
***Многоликая Флоренция
****Linguistic Landscape

Дочитано в сезон багульника

Роман Донны Тартт “The Secret History” («Тайная история») начинается с убийства. Страничка пролога коротко сообщает о преступлении, а далее разворачивается ретроспектива событий, которые к нему привели. Однако история, которую рассказывает один из ее непосредственных участников, перерастает рамки детектива наоборот. Вспоминая студенческие дни, с приезда в Вермонт и появления в привилегированной группе, изучающей древнегреческий язык, Ричард пытается осмыслить случившееся. Всё, до малейшей детали, что породило точку невозврата, навсегда изменившую их жизнь. Детективная линия, таким образом, тесно переплетается с психологизмом почти шекспировского градуса, а поскольку действие происходит в колледже, это, прежде всего, университетский роман.

Повествуя о буднях студентов-лингвистов, роман способен вдохновить погружаться в тонкости языковой ткани. Читать и анализировать вместе со своим высокочтимым наставником. Джулиан, профессор, который взял Ричарда в свою малочисленную группу, был интеллектуалом и чудаком. Он набирал студентов согласно собственным критериям и причудам, а занятия проводил в домашней обстановке, с живыми цветами и чаепитием. Джулиан был убежден, что разнообразие учителей пагубно для незрелого ума, и лишь среда, подобная платоновскому микрокосму, способна взрастить и развить этот ум. Шестеро его студентов разного происхождения и достатка едины в одном – в стремлении изучать искусство и культуру Древней Греции. Ради этого они устраивают вакханалию со всеми ее атрибутами. Больше о сюжете ни слова!

История, как вы поняли, захватывает и не отпускает до эпилога, ну а для лингвистов и филологов книга просто рай! Тартт блестяще описывает природу, героев, взаимоотношения, безошибочно подбирая фигуры речи. Вот послушайте:

̶          Her gaze hit me hard and sweet as a shot of morphine.

̶        The sky was a fierce burning blue, the trees ferocious shades of red and yellow.

̶         The light on the lawn was golden, casting long velvety shadows, and the cloudy, radiant sky was straight out of Constable.

 

Особенно виртуозно автор создает предощущение трагедии: oppressive day, deserted, overcast sky, wicked black claws, a shutter creaked, rattled convulsively… И это не случайное описание, которое появляется однажды, это нагнетание атмосферы постепенно, точно выверенными мазками. Почти как у Шекспира.

 

В тексте отчетливо слышатся отсылки к “Макбету”. Сны героев после убийства, кошмары, преследующие их во сне, звучат буквально, как у Шекспира: Макбет не будет больше спать, Макбет зарезал сон. Призраки, которые всюду им являются, становятся неотступным напоминанием о содеянном. Той самой категорией, которую недооценили Макбет и Ричард III, – совестью.

Помимо шекспировских, здесь немало других литературных ассоциаций, что вполне оправдано в университетском романе. Так, в период безденежья, Ричард спасается от холода в кафе и больницах, превращаясь в человека-невидимку из книги Уэллса, которого не замечают медсестры и официанты. А когда он забывается сном в своей неотапливаемой каморке, его преследуют болезненные видения в духе Эдгара По.

 

Донна Тартт поднимает тему оправдания вседозволенности и безнаказанности, с одной стороны, и тяжкого груза содеянного, с другой. Груза, который становится все более непосильным, приводя к закономерному трагическому финалу.

Отмечу, что местами сюжет буксует, расплываясь за описаниями и характеристиками, иногда излишне длинными, иногда напротив, беглыми штрихами, но интрига и роскошный язык это сглаживают.

 

Тартт не станочница, выдающая на-гора по роману, а то и по несколько в год. Она работает вдумчиво, скрупулезно, и опубликовала три романа с интервалом в 10 лет. Но каждый из них переведен на многие языки мира, переиздается солидными тиражами, заслужив автору ряд престижных литературных премий. Рекомендую “Секретную историю” всем, кто читает разные книги.

Между тем, у нас расцвел багульник. Зелень только проклевывается, а буйный розовый цвет раскрасил все склоны за городом. Делюсь нашей роскошью!

О другом романе Донны Тартт:

“Щегол”, или Искусство, меняющее реальность