Reading & Travelling

Собираясь в путешествие, я непременно пакую книгу, заранее зная, что времени на чтение будет немного. Читаешь преимущественно в дороге – в самолете, автобусе, поезде, когда попутчики погружаются в дрему, или же, оставшись в одиночестве у бассейна, в то время как более стойкие жарятся на пляже.

Тем не менее, в том или ином виде тема чтения в пути непременно присутствует (помимо дорожных указателей и ресторанных меню), и дарит порой удивительные открытия. Например, в лабиринтах Санта Круз, бывшем еврейском квартале Севильи, неожиданно натолкнулась на барельеф Вашингтона Ирвинга.

click on the picture for a closer view

Его “Tales of the Alhambra” продавались в Гранаде, что было предсказуемо, поскольку Альгамбра была для него источником вдохновения, но Севилья не упоминается в его биографии. Очевидно, Ирвинг приезжал сюда в свою бытность уполномоченным посланником штатов в Испании. 

Столь же предсказуемо было набрести на таверну, где Кармен встречалась с Доном Хосе и Эскамильо. В Севилье немало мест, связанных с Дон Жуаном, Фигаро и Кармен, действие знаменитых опер происходит в этом городе. Даже университет Севильи расположен в здании табачной фабрики, на которой работала Кармен.

А вот из разряда любопытного. На португальских вокзалах просят воздержаться от кормления голубей. Они, в самом деле, сытые и довольные, по-хозяйски усаживаются на твой стол и норовят разделить трапезу. Нигде не видела более бесцеремонных птиц!

В парке Порто увидели вот такую будочку, предлагающую взять мешок и убрать за своей собачкой. Впрочем, это понятно и без перевода.

Неожиданная аллюзия на Гамлета предстала на афише кинофестиваля в Малаге.

Оду Лиссабону прочли в замке Святого Георгия, на террасе, с которой открывается потрясающий вид на город.

А в трамвае № 28 – символе Лиссабона – висит предупреждение: Остерегайтесь карманников.

Фасады домов в Португалии украшены азулежуш – керамическими плитками-изразцами, даже таблички с названиями улиц выполнены в той же технике.

Великолепная экспозиция азулежуш в традиционной кобальто-белой гамме представлена в монастыре Сан Висенте де Фора Лиссабона, где каждое панно сопровождается басней.

В Лиссабоне же была выставка книг Жорже Амаду к 100-летию со дня рождения.

А на стене крошечного кафе на 6 столиков в Коимбре привлекло внимание объявление, предлагающее взять на полке книгу, почитать, воспользоваться закладкой и вернуться, когда захотите продолжить чтение. Может, поэтому Fangas Mercearia Bar в рейтинге ресторанов Коимбры занимает первое место?

 Где летом путешествовали вы? 

В какой форме присутствовала в вашем лете тема чтения?

New Innocents Abroad, or When in Rome, do as the Romans do?

“Год в поисках Ва” – роман о путешествии. Героиня Карен Мюллер отправляется в Японию в надежде обрести гармонию с миром и самой собой, обозначаемую в японском языке загадочным словом Ва.

Так совпало, что я начала читать эту книгу, уезжая в путешествие в противоположном направлении, и в редкие свободные минуты чтения сравнивала свое и авторское состояние в дороге, мысли во время странствия и многое другое. 
Что нас роднит с героиней книги, так это желание to blend in with the locals, чтобы лучше узнать место, сделать его своим. А вот способы слияния совершенно разные. Героиня романа пускается в крайности в стремлении “стать японкой”: совершает паломничество к островным храмам, живет в качестве ученицы в буддистском монастыре, проходит “ритуал очищения, освобождающий душу и тело от токсинов, накопившихся за прошедший год”, бросаясь нагишом в океан в полночь на Новый год. При этом признается, что просветление, которое должна была испытать после всех этих мучений, “так и не приходит. Зато приходит желание побыть в уюте и тепле”. Забавно, правда? И понятно! Мы же гуляем по незнакомому городу, не ограничиваясь туристическими тропами, забредаем в места, где нет кафе и отелей, и жители не выказывают, но все же испытывают недоумение: “Как вас сюда занесло?”

Улочка в Севилье

Как говорит моя подруга, самое удивительное в путешествии, это когда ты заворачиваешь за угол и открывается то, о чем и предположить не мог. Противница транспорта, она любит исходить город пешком вдоль и поперек, познавая лицо и изнанку, и в наших блужданиях по Коимбре или Гранаде в 36-градусную жару мы отчасти напоминали героиню Карен Мюллер. Это ведь тоже крайность, тем более, местные жители в зной благоразумно предпочитают продлить сиесту. 
А еще мы выбираем траттории и пастеларии, где обедают locals. Так когда-то в поисках любимого ресторана Федерико Феллини открыли остерию de Borg в Римини, маленькое кафе с ограниченным меню и потрясающей домашней едой, а в этом году El Tintero – демократичное и вкуснейшее chiringuito (пляжное кафе) в Малаге.

Альгамбра, воспетая Вашингтоном Ирвингом

В книге героиня поселяется в японской семье, где хозяйка дома пытается превратить ее из "из нецивилизованной деревенщины в нормальную японку": гладить носки и нижнее белье, распределять мусор по семнадцати (!) разноцветным контейнерам для дальнейшей переработки и стать кулинарным экспертом. Мы живем в апартаментах и отелях, где проводим мало времени и никому не отчитываемся о своих действиях и планах.
В стремлении познать страну героиня знакомится с самыми разными людьми – успешными бизнесменами и гейшами, борцами сумо и монахами, рыбаками и бездомными. Наш круг общения куда более ограничен. По ряду причин, в том числе, из-за вынужденного недельного безголосья: автор этих строк утратила голос после бешеного кондиционера в поезде. 

Слева Порту, справа Вилла-Нова-ди-Гая,

вид с фуникулера

Главное же отличие между нами – это цель путешествия. Мы открываем новую страну, с упоением постигая культуру в галереях, соборах, дворцах, музеях, и просто в толпе, на улицах. Открываем для себя, не планируя снять документальный фильм или обрести таинственное Ва, как героиня Карен Мюллер.
Искать гармонию в далекой стране, по-моему, столь же бессмысленно, как бежать от депрессии на край света. Ведь это внутреннее состояние, зависящее от тебя, а не мест и обстоятельств. А в чужой стране, с какой бы целью не отправлялся, как бы прекрасно себя не чувствовал, как бы ни “сливался” с окружением, все равно остаешься тем самым Innocent Abroad, с самоиронией описанным Марком Твеном. Разве нет?

A Tribute to Hemingway

Сегодня день рождения Эрнеста Хемингуэя (1899-1961). Об этом американском авторе, который отличался простым и ясным, на первый взгляд, стилем, сложно говорить. Потому что в скупой и неэмоциональной (на первый взгляд!) манере его письма таятся бездны смыслов. 

Можно проследить влияние на него Марка Твена: по словам Хемингуэя, "вся американская литература вышла из "Гекельберри Финна". Обнаружить сходство главных героев его прозы, получивших собирательное имя "хемингуэевский герой". Подтвердить влияние его стиля на оживление в мировой литературе искусства диалога. Повторить ставшую расхожей цитату "Хорошая проза подобна айсбергу, семь восьмых которого скрыто под водой". Но подлинным наслаждением становится попытка постижения смыслов этой бездонной прозы, запечатлевшей запахи, образы, звуки, вкусы самой жизни. Попробуем?
Я выбрала для чтения рассказ “В чужой стране/In Another Country”, и, поразмыслив, решила предложить прочесть без прелиминариев. Упомяну лишь, что Фицджеральд сказал о начале, что это одно из самых прекрасных предложений в прозе, какие он когда бы то ни было встречал. In the fall the war was always there, but we did not go to it any more. - Осенью война была все так же рядом, но мы на нее больше не пошли (пер. А. Зверева).

Э.  Хемингуэй 

В ЧУЖОЙ СТРАНЕ

(пер. Л.Кислова)    

     Осенью война все еще продолжалась, но для нас она была кончена. В Милане осенью было холодно и темнело очень рано. Зажигали электрические фонари, и было приятно бродить по улицам, разглядывая витрины. Снаружи у магазинов висело  много  дичи, мех лисиц порошило снегом, и ветер раздувал лисьи хвосты. Мерзлые выпотрошенные оленьи туши тяжело свисали до земли, а мелкие птицы качались на ветру, и ветер  трепал  их  перья. Была холодная осень, и с гор дул ветер.

     Все мы каждый день бывали в госпитале. К госпиталю можно было пройти через город разными путями. Две дороги вели вдоль каналов, но это было очень далеко. Попасть в госпиталь можно было только по какому-нибудь мосту через канал. Мостов было  три. На  одном из них женщина продавала каштаны. Около жаровни было тепло. И каштаны в кармане долго оставались теплыми. Здание госпиталя было старинное и очень красивое, и мы входили в одни ворота и, перейдя через двор,  выходили в другие, с противоположной стороны. Во дворе мы почти всегда встречали похоронную процессию. За  старым зданием стояли новые кирпичные корпуса, и там мы встречались каждый  день, и были очень вежливы друг с другом, расспрашивали о здоровье и садились в аппараты, на которые возлагались такие надежды.

     К аппарату, в котором я сидел, подошел врач и спросил:

     - Чем вы увлекались до войны? Занимались спортом?

     - Да, играл в футбол,- ответил я.

     Прекрасно, сказал он,- вы и будете играть в футбол лучше прежнего.

     Колено у  меня не  сгибалось, нога высохла от колена до щиколотки, и аппарат должен был согнуть колено и заставить его двигаться, как при езде на велосипеде. Но оно все еще не сгибалось, и аппарат каждый раз стопорил, когда дело доходило до сгибания. Врач сказал:

     - Все это пройдет. Вам повезло, молодой человек. Скоро вы опять будете первоклассным футболистом.

     В соседнем аппарате сидел майор, у которого была меленькая, как у ребенка, рука. Он подмигнул мне, когда врач стал осматривать его руку, помещенную между двумя ремнями, которые двигались вверх и вниз и ударяли  по неподвижным пальцам, и спросил:

     - А я тоже буду играть в футбол, доктор?

     Майор был знаменитым  фехтовальщиком, а  до войны самым лучшим фехтовальщиком Италии.

     Врач пошел в кабинет и принес снимок высохшей руки, которая до лечения была такая же  маленькая, как у майора, а потом немного увеличилась.

Майор взял здоровой рукой снимок и посмотрел на него очень внимательно.

     - Ранение? - спросил он.

     - Несчастный случай на заводе,- сказал врач.

     - Весьма  любопытно, весьма любопытно,- сказал майор и вернул снимок врачу.

     - Убедились теперь?

     - Нет, - сказал майор.

     Было трое пациентов одного со мною возраста, которые приходили каждый день. Все трое были миланцы; один из них собирался стать адвокатом, другой - художником, а третий хотел быть военным. И после лечебных процедур мы иногда шли вместе в кафе "Кова", рядом с театром "Ла Скала". И потому, что нас было четверо, мы шли  кратчайшим  путем, через рабочий  квартал. Нас ненавидели за  то, что мы офицеры, и часто, когда мы проходили  мимо, нам кричали из кабачков: "Abasso gli ufficiali!"("Долой офицеров!" (итал.). У пятого, который иногда возвращался из госпиталя вместе с  нами, лицо было завязано черным шелковым платком: у него не было носа, и лицо ему должны были исправить. Он пошел на фронт из Военной академии и был ранен через час после того, как попал на линию огня. Лицо ему потом исправили, но он происходил из старинного рода, и носу его так и не  смогли придать должную форму. Он уехал в Южную Америку и служил там в банке. Но это было позже, а тогда никто из  нас не  знал, как сложится жизнь. Мы знали только, что война все еще продолжается, но для нас она кончена.

     У всех у нас были одинаковые ордена, кроме юноши с черной шелковой повязкой на лице, а он слишком мало времени пробыл на фронте, чтобы получить орден. Высокий юноша с очень бледным лицом, который готовился в адвокаты, был лейтенантом полка Ардитти и имел  три таких ордена, каких у нас было  по одному. Он долго пробыл лицом к лицу со смертью и держался особняком. Каждый из нас держался особняком, и нас ничто не связывало, кроме ежедневных встреч в госпитале.  И все-таки,  когда  мы шли к  кафе "Кова" через самую  опасную часть  города, шли в темноте, а из кабачков лился свет и слышалось громкое пение,  и  когда  пересекали улицы, где люди толпились  на тротуарах, и нам приходилось расталкивать их, чтобы пройти,- мы чувствовали, что нас связывает то, что мы пережили и чего они, эти  люди, которые ненавидят нас, не могут понять.

     Все было понятно в кафе "Кова", где было тепло и нарядно и не слишком светло, где по вечерам  было шумно и накурено, и всегда были девушки за столиками, и иллюстрированные журналы,  висевшие по  стенам на  крючках. Посетительницы  кафе "Кова" были большие  патриотки. По-моему, в то время самыми большими патриотками в Италии были посетительницы кафе, да они, должно быть, еще и теперь патриотки.

     Вначале мои спутники вежливо интересовались моим орденом и спрашивали, за что я его получил. Я показал им грамоты, где были написаны пышные фразы и всякие "fratellanza" и "abnegazione"  ("Братство" и "самоотверженность" (итал.), но где на самом деле,  если откинуть эпитеты, говорилось, что мне дали орден за то, что я американец. После этого их отношение ко мне несколько изменилось, хоть я и считался другом по сравнению с посторонними. Я был их другом, но меня перестали считать своим с тех пор, как прочли грамоты. У них все было иначе, и получили они свои ордена совсем по-другому. Правда, я был ранен, но все мы хорошо знали, что рана, в конце концов, дело случая. Но все-таки я не  стыдился своих отличий и иногда, после нескольких коктейлей,  воображал, что сделал все то, за что и они получили свои ордена. Но, возвращаясь поздно ночью под холодным ветром, вдоль пустынных улиц, мимо запертых  магазинов, стараясь  держаться ближе к  фонарям, я знал, что мне никогда бы этого не сделать, и очень боялся умереть, и часто  по ночам, лежа в постели, боялся  умереть и думал о том,  что со мной будет, когда я снова попаду на фронт.

     Трое с орденами были похожи на охотничьих соколов, а я соколом не был, хотя тем, кто никогда не охотился, я мог бы показаться соколом; но они, все трое, отлично это понимали, и мы постепенно разошлись. С юношей, который был ранен в первый же день на фронте, мы остались друзьями, потому что теперь он уже не мог узнать, что из него вышло бы; поэтому его тоже не считали своим, и он нравился мне тем, что из него тоже, может быть, не вышло бы сокола.

     Майор, который раньше был знаменитым фехтовальщиком, не верил в геройство и, пока мы сидели в аппаратах, занимался тем, что поправлял мои грамматические ошибки. Он как-то похвалил мой  итальянский язык, и мы с ним подолгу разговаривали по-итальянски. Я сказал, что итальянский язык кажется мне слишком легким, для того чтобы серьезно им заинтересоваться. Все кажется в нем так  легко. "О, да,- сказал майор. Но почему же вы не обращаете внимания на  грамматику?" И мы обратили  внимание  на грамматику, и скоро итальянский язык оказался таким трудным, что я боялся слово  сказать, пока правила грамматики не улягутся у меня в голове.

     Майор ходил в  госпиталь очень аккуратно. Кажется, он не пропустил ни одного дня, хотя, конечно, не верил в аппарат и как-то раз даже сказал, что все это чепуха. Аппараты тогда были новостью, и  испытать их должны были на нас. "Идиотская выдумка, - сказал майор. - Бредни, и больше ничего". В тот день я не приготовил урока, и майор сказал, что я просто позор для рода человеческого, а сам он дурак, что возится со мной. Майор был небольшого роста. Он сидел, выпрямившись в кресле, его правая рука была в аппарате, и он смотрел прямо перед собой в стену, а ремни, в которых находились его пальцы, с глухим стуком двигалась вверх и вниз.

     - Что вы будете делать, когда кончится война, если она вообще кончится? - спросил он. - Только не забывайте о грамматике.

     - Я вернусь в Америку.

     - Вы женаты?

     - Нет, но надеюсь жениться.

    -  Ну и глупо, - сказал майор. Казалось,  он был очень  рассержен. Человек не должен жениться.

     - Почему, signor maggiore?

     - Не называйте меня "signor maggiore"

     - Но почему человек не должен жениться?

     - Нельзя ему жениться, нельзя! - сказал он сердито. Если уж человеку суждено все терять, он не должен еще и это ставить на карту. Он должен найти то, чего нельзя потерять.

     Майор  говорил  раздраженно и озлобленно и смотрел в одну точку прямо перед собой.

     - Но почему же он непременно должен потерять?

     - Потеряет, - сказал  майор. Он смотрел в стену. Потом посмотрел на аппарат, выдернул свою высохшую руку из ремней и с силой ударил ею по ноге.- Потеряет,- закричал он.- Не спорьте  со мною! - Потом  он подозвал санитара: - Остановите эту проклятую штуку.

     Он пошел в другую комнату, где лечили светом и массажем. Я слышал, как он попросил у врача разрешения позвонить по телефону и закрыл за собою дверь. Когда он опять вошел в комнату, я сидел уже в другом аппарате. На нем были плащ и кепи. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

     - Извините меня,- сказал он и потрепал меня по плечу здоровой рукой,- Я не хотел быть грубым. Только что умерла моя жена. Простите меня.

     - Боже  мой,- сказал  я, чувствуя острую боль за  него, - какое несчастье.

     Он стоял около меня, кусая губы.

     - Это очень трудно,- сказал он.- Не могу примириться. - Он смотрел мимо меня в окно. Потом заплакал.- Никак не могу примириться, - сказал он, и голос его прервался. Потом, не переставая плакать, поднял голову и ни на что не глядя, с мокрым от слез лицом, кусая губы, держась по-военному прямо, он прошагал мимо аппаратов и вышел из комнаты.

     Врач рассказал мне, что жена майора, которая была очень молода и на которой он женился только после того, как был окончательно признан негодным для военной службы, умерла от воспаления легких. Болезнь продолжалась всего несколько дней. Никто не ожидал, что она умрет. Майор три дня не приходил в госпиталь. Затем в обычный час он снова пришел с черной повязкой на рукаве мундира. За это время на стенах появились большие снимки всяких ран до и после лечения аппаратами. Перед аппаратом майора висели три снимка, на которых были руки, такие же, как у него, ставшие вполне нормальными после лечения. Не знаю, где врач достал эти снимки. Я всегда думал, что нас первых лечат этими аппаратами. Но майору снимки не внушали никакой надежды, - он смотрел мимо них, в окно.

**********

Что скажете о стиле? О смыслах? Здесь и в "Старик и море"? И как бы вы охарактеризовали манеру Хемингуэя? 

В грезах о путешествиях

и в продолжение темы о книгах печатных и электронных. Параллельно прочла две книги – Агату Кристи, “Murder in Mesopotamia”, и “Мир Леонардо” Роберта Уоллейса. Разные по жанру, размеру, оформлению, обе в бумажном формате, и обе захватывающе интересные!

Книга о Леонардо да Винчи написана с хорошим чувством пропорции документальности и художественности; факты биографии окрашены авторским отношением, и потому воспринимаются не просто как сухие данные: родился, был сыном, учился. Учился не по книгам, а в мастерской Вероккио, и сама архитектура Флоренции служила школой. Но ведь Леонардо не был единственным подмастерьем художника, который восхищался колокольней Джотто и Домским собором. И вот здесь начинается чудо – как увидеть, объять и преобразовать Красоту в своем сознании. Доступно ли это любому или нужно быть осененным ангелом?

У него была привычка бродить по улицам и делать эскизы в книжечке, которую всегда носил с собой и советовал это в своем “Трактате о живописи”. Его интересовали красивые и уродливые лица, причем уродства, по его мнению, не следует избегать, поскольку оно есть оборотная медаль красоты. В книге много о гении Леонардо в скульптуре, моделировании фигур, прикладной механике, но мне почему-то было интереснее всего читать о его достижениях в живописи. При этом, вдумайтесь! За свои 67 лет, по разным источникам, он создал всего около 12 картин! Однако мелочей для него не было, “глубокий интерес ко всему в своей картине”. Представьте, воздух и атмосферу он изучал многие годы, и называл их прозрачным океаном, в который погружены все предметы и которым все они связаны друг с другом. Прописывая воздух, Леонардо стремился достичь взаимосвязанности переднего и заднего планов картины.

Книга божественно иллюстрирована. Чертежи, анатомические рисунки, этюды, и, что особенно ценно, фрагменты – Тайной вечери, Джоконды, Поклонения волхвов, которые можно рассматривать, сопоставляя деталь и перспективу, потому что они рядом – все полотно и фрагмент. 
После этого казалось бы, несерьезно говорить об Агате Кристи. И все же вступлюсь за жанр, который Конан Дойл считал литературной поденщиной. Романы Агаты Кристи, на мой взгляд, есть непревзойденный канон детективного жанра и замечательная головоломка. Ты становишься свидетелем того же, что Пуаро или Мисс Марпл, но прийти к той же ясной разгадке получается далеко не всегда! И очень хороший, добротный язык, рекомендую изучающим английский.

Обратила внимание: когда в конце задаешь вопрос, комментарии содержат ответы на него, и ни слова о рассказанном. Будто и не читали, а автору интересно сравнить свое видение с другими. Но вопрос все же задам. Что бы такое увлекательное взять в дорогу? Чтобы не оторваться! Посоветуете?

PS. А еще читала студенческие анкеты и работы, результат видимый – обновленный литературный сайт. Уголок поэтов пополнился новыми именами и произведениями, банк студенческих работ – исследованиями этого года, глоссарий со ссылками вынесен на титул и т.д. В общем, изменения “по желаниям учащихся-трудящихся”. Пока только в содержании, оформление – на очереди, I'm working on it))  

Под знаком Алисы

Помните, какой сегодня день? 150 лет назад, профессор математики из Оксфорда Чарльз Доджсон, на пикнике во время речной прогулки рассказал сестренкам Лидделл – Лорине, Алисе и Эдит – сказку о приключениях маленькой девочки в подземной стране.
Спустя три года появится “Алиса в Стране Чудес”, уникальный литературный шедевр, который невозможно отнести к какой-либо категории.
Сегодня непременно нужно почитать Алису! Себе, другу, ребенку, и изумиться (впервые или в сотый раз) причудливой вязи слов! А весь год 2012, вообще, следовало бы провести под знаком Алисы. В январе отмечался 180-летний юбилей Льюиса Кэрролла, помните? 

PS. А тем, кого не вдохновляет Алиса, можно открыть “Листья травы” Уолта Уитмена. Эта книга вышла в свет тоже 4 июля, в 1855 году.

Напои мою книгу своим ароматом, о роза!
Осторожно промой каждый её стих своею водой, Потомак!
Дай мне сохранить тебя, о весна, меж страниц, пока они еще
не закрылись!
И тебя, багрец на холмах, пока они еще не закрылись!
И тебя, неистребимая зелень травы!

 

Июньский дождь

Июнь – самый непостижимый месяц лета. Лекции и занятия продолжаются вплоть до 10-го, потом без пауз сессия – зачеты, консультации, экзамены, и то, что отнимает больше всего сил – защиты дипломов. В этот период работа продолжается в режиме non-stop: вычитываешь, правишь, отправляешь & again in this mode, пока не вычистишь доклады и презентации до буковки. Когда, наконец, после аврала все заканчивается, возникает то самое странное ощущение, словно мчался на полной скорости, и вдруг резко на тормоз: Стоп! И в «отпускное» состояние входишь не сразу, постепенно, как в прохладное море.

Сегодня, пожалуй, первый день, когда я осознала прелести лета. Всемирный потоп несколько раз сменялся солнцем, общая серая небесная гамма прерывалась ярко-синими заплатками, и душевный настрой вторил природе. 

В дождь нестерпимо захотелось почитать Чехова. Открыв книгу, пробежала содержание, собралась было выбирать по гендерному признаку – “Княгиня”, “Бабы”, “Рассказ госпожи NN”, но не вышло! Чеховский магнетизм оказался непреодолим. За рассказом “Жена” открыла “Спать хочется” и была убаюкана тринадцатилетней нянькой Варькой, потом прочла о нелепом, на первый взгляд, “Пари”, обнажающим смыслы бытия. “После театра” вместе с героиней “находила, что все хорошо, великолепно, а радость говорила, что это еще не все, что немного погодя будет еще лучше” и вместе с ней, Надей Зелениной, “страстно захотелось сада, темноты, чистого неба, звезд”, потому что отпуск только начинается! 

Читала взахлеб, наслаждаясь как в детстве, без анализа, просто потому что написано здорово. Погрешу против правды, если скажу, что глаз филолога дремал. Он отмечал по ходу то простоту слога, то точность словесного портрета, то неожиданное сравнение, оживляющее описание обыденности, но не мешал упоению от  чеховской прозы. А еще захотелось покопаться в записках Хемингуэя, поискать о его отношении к русским авторам, потому что мастерская лаконичность Чехова напомнила обманчиво безыскусный хемингуэевский стиль.

А за окном вновь зарядил дождь, и книги манят, пахнет мокрой травой, и впереди почти целое лето! 

Сбор в житницы

Диккенс разделил роман “Тяжелые времена” на 3 книги: Сев, Жатва и Урожай, последняя, в ином варианте перевода, Сбор в житницы. Каждый раз, начиная лекции по литературе, я смотрю в распахнутые навстречу глаза и думаю: “Урожайным ли будет этот год? Скольким из них запомнится курс литературы?” Расхожая фраза о сеянии доброго-вечного обретает плоть, начинаешь тщательно выбирать зернышки, думать о подкормке и надеешься, что они прорастут. Прорастут не сорняки, а добрые радостные всходы.

Отношение к предмету, естественно, определяется целью: сдать экзамен, пережить-вымучить еще одну скучищу, узнать что-то новое… Признаюсь, всегда была уверена, что литература в этом смысле стоит особняком. И дело даже не в том, что она дарит эстетическое наслаждение, развивает интеллект и речь, дает нравственные ориентиры.  А в том, что она о нас. О том, что есть добро и зло, в чем состоит смысл жизни, что делает человека счастливым и приводит к страданиям. И про меня эта история! – удивляемся мы, читая настоящую книгу.

Так мне всегда казалось. Последние поколения студентов учат пониманию, что нет абсолютных истин, как нет книг, проникающих в душу каждого, как нет авторов, способных достучаться до всех. Вера моя поколебалась, но выстояла. Если же нечитатели окажутся когда-нибудь сильнее, придется снимать робу “сеятеля”.

И все же, возможно ли, чтобы Ее Многообразие Английская Литература проскользнула бесследно? Чтобы ни один автор из такого обилия эпох, стилей, жанров не оказался “своим”? Вопросы не риторические, бесценные мои читатели. Какая книга осталась в вашем сердце? Чтение какого автора заставило вас удивиться? А, может, взглянуть по-новому на себя и на мир?

Записки филолога

Удивилась, услышав в какой-то передаче, что сегодня день филолога. Не в почете филологи – ни поздравлений, ни шумных празднеств, ни концертов, как в день милиции, простите, полиции. Все тихо, как наша работа.

А мы – мы занимаемся языком, читаем книги и почитаем литературу, ценим слово и пытаемся научить этому хоть немного наших студентов. Мы сохранили привычку вдумчивого чтения, что исчезает в наш задерганный век. Кто-нибудь удивится: Зачем? – Для того чтобы видеть за частоколом букв смыслы, или их отсутствие. Мы знаем, что такое наслаждение от ладной фразы. Вслушайтесь:

Потом оба продолжали есть молча, как незнакомые; но после обеда пошли рядом — и начался шутливый, легкий разговор людей свободных, довольных, которым всё равно, куда бы ни идти, о чем ни говорить. Они гуляли и говорили о том, как странно освещено море; вода была сиреневого цвета, такого мягкого и теплого, и по ней от луны шла золотая полоса.

Хорошо, правда? Кстати, Гуров из “Дамы с собачкой” (если кто-то не узнал) был филологом.

Но только при условии, если фраза наполнена, если за прекрасной вербальной оболочкой, помимо игры слов, есть значение.

Сравните:

Жарбог! Жарбог!
Я в тебя грезитвой мечу,
Дола славный стаедей,
О, взметни ты мне навстречу.
Стаю вольных жарирей.

***

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,
   Задремал я над страницей фолианта одного,
   И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,
   Будто глухо так затукал в двери дома моего.
   "Гость, - сказал я, - там стучится в двери дома моего,
               Гость - и больше ничего".

При всем уважении к таланту Велимира Хлебникова, не чувствую атмосферы за словесными изысками. А в “Вороне” в переводе Зенкевича ею дышит каждый слог. Впрочем, может, только мои глаза спотыкаются о неологизмы Хлебникова? Простите филолога, отвлеклась. С праздником, любители слов, и доброго вам чтения на ночь!  

What do you call eternal music?

В этот день, 14 мая 1998 года, ушел из жизни американский певец и актер Фрэнк Синатра (1915-1998). Сын итальянских эмигрантов, в сущности, без образования, он сделал успешную кинокарьеру, снимаясь со звездами Голливуда Грейс Келли, Ширли МакЛейн, Дином Мартином и многими другими. Синатра стал первым харизматичным Дэнни Оушеном в фильме 1960 «Одиннадцать друзей Оушена».

Но, если его кинозаслуги несколько затмили сегодняшние звезды, то негромкий голос Синатры не под силу приглушить никому. Именно бархатный голос и гипнотическое обаяние сделали его идолом американской музыкальной культуры. Синглы "It Was a Very Good Year", "Strangers in the Night", "My way" вошли в фонд бессмертной классики песенного жанра. 
Композиция "Нью-Йорк, Нью-Йорк" стала новым витком в его карьере, а ее исполнитель – единственным певцом в истории, сумевшим через 50 лет вновь влюбить в себя публику. Песня мгновенно стала супер-хитом и приобрела статус неофициального американского гимна. Синатра исполнял ее с Лайзой Минелли, а его "My way" пели Элвис Пресли, Лучано Паваротти, поют Доминго, Каррерас, Селин Дион, потому что его музыка никогда не выйдет из моды. Она – вне моды. Не верите? Послушайте!