Житие от Раневской

Книга “Фаина Раневская: судьба – шлюха” представлена как дневник. Но по сути, это житие от Раневской, с той разницей, что она никогда не была святой. По утверждению составителя, это наиболее полный на сегодняшний день свод текстов великой актрисы (опубликованных, к счастью, без комментариев).

Высказывания Фаины Георгиевны давно растащили на цитаты. Говорила она как никто, снайперски, слова – калиброванные, как патроны:

Эйзенштейна мучило окружение. Его мучили козявки. Очень тяжело быть гением среди козявок.

Получаю письма: “Помогите стать актером”, отвечаю – Бог поможет.

И мыслила Раневская неожиданно, уникально, парадоксально! Поэтому читаешь, то и дело, раскрывая глаза от удивления, и останавливаешься, чтобы в голове уложилось:

Если бы я часто смотрела на Джоконду, я бы сошла с ума. Она обо мне все знает, а я о ней ничего.

Учительница подарила медальон, на нем было написано: “Лень – мать всех пороков”. С гордостью носила медальон.

Наверное, я чистая христианка. Прощаю не только врагов, но и друзей своих.

Но в этой книге, помимо человека, наделенного острейшим умом и невероятной реакцией, мы видим другую Раневскую. Из рассказов о людях, с которыми она дружила, о книгах, которыми восхищалась, о музыке, от которой плакала от счастья, складывается образ Личности необыкновенной глубины. Она преклонялась перед талантом Л. Толстого, любила Арсения Тарковского и ценила его и как человека, и как поэта. Музыку воспринимала всем существом. Слушала "Карнавал" Шумана и думала: Пожалуй стоит жить, чтобы такое слушать. 

Была человеком исключительной душевной щедрости. Вы замечали, как редко встречается искреннее восхищение, как редко люди говорят друг другу добрые слова, комплименты? От зависти? От неуверенности в себе? Раневская выплескивала восхищение по-детски непосредственно.

Однажды попала в больницу по поводу диабета. В коридоре увидела Шостаковича и завопила: “Какая радость вас видеть”. Страшно смутилась, и мы оба рассмеялись. …Спросил, люблю ли я музыку. Я ответила, если что-то люблю по-настоящему в жизни, то это природа и музыка. Он стал спрашивать:

- Кого вы любите больше всего?

- Я люблю такую далекую музыку: Бах, Глюк, Гендель.

Он с интересом стал меня рассматривать.

- А оперу любите?

- Нет, кроме Вагнера.

Он опять посмотрел. С интересом.

… А на обложке его квартетов я прочла: “С восхищением Ф.Г. Раневской”.

Судьба, действительно была к ней мачехой. Гениальная актриса, она воплотила лишь крошечную толику своего дарования. Это была ее непреходящая боль. Когда мне не дают роли в театре, чувствую себя пианистом, которому отрубили руки. Но в ее жизни были потрясающие люди, дарившие ее дружбой: Станиславский, Качалов, Ромм, Волошин, Таиров, Ахматова, с которой они были в эвакуации в Ташкенте, и о которой Фаина Георгиевна пишет с огромной нежностью. Они были ее счастьем. Я не имею права жаловаться – мне везло на людей.

Она обладала зоркостью, каким-то особенным взглядом на природу. Она, например, любила деревья и не любила цветы, потому что в цветах, по ее мнению, нет печали. Вспомните, какими надменными и высокомерными были цветы в “Дне рождения Инфанты” Оскара Уайльда. Похоже, они оба правы, в цветах нет сострадания. Есть еще одна деталь, которая роднит Раневскую с Уайльдом: многие справедливо боялись их острого языка.

Прочтите эту книгу! Это не детектив, и я скажу, чем она заканчивается. 

А может быть поехать в Прибалтику? А если я там умру? Что я буду делать?

Не сердитесь, ведь сколько удивительного осталось там, за обложкой...